— Почему бы шантажисту, — продолжал отец Браун тихим голосом, — не внушать жертве страх перед самим собой? Предположим, жена становится поборницей трезвости и тем самым заставляет мужа скрывать, что он посещает трактиры, а потом сама пишет ему измененным почерком шантажирующие письма, угрожая открыть все жене. Какая разница, кто пишет? Или, предположим, отец запрещает сыну играть на деньги, а потом в переодетом виде угрожает юноше родительским гневом? Предположим… Но вот, мы и пришли, мой друг.

— Боже мой! — воскликнул Фламбо. — Неужели вы думаете…

Кто-то проворно сбежал по ступенькам, и в золотистом свете фонаря друзья увидели профиль, носивший бесспорное сходство с профилем на римской монете.

— Мисс Карстэрс, — сказал Хоукер без дальнейших церемоний, — не хотела входить в дом, пока вы не придете.

— Скажите, — доверительно заметил отец Браун, — а вам не кажется, что для нее самое лучшее — вообще не входить туда и оставаться под вашей защитой? Видите ли, я, пожалуй, догадываюсь, что вы уже догадались обо всем сами.

— Да, — понизив голос, ответил молодой человек, — я догадался еще на дюнах, потому-то я тогда и ударил его на мягком песке.

Взяв ключ от входной двери у девушки и монету у Хоукера, Фламбо впустил всех внутрь и быстро прошел в первую гостиную. В ней находился только один человек. Тот, кого отец Браун видел из окна трактира, стоял теперь, прижавшись к стене, словно загнанный зверь.

— Мы пришли, — вежливо сказал отец Браун, — вернуть эту монету владельцу. — И он показал на человека с кривым носом.

Фламбо вытаращил глаза.

— Он что, нумизмат? — спросил он.

— Это мистер, Артур Карстэрс, — уверенно сказал священник, — он коллекционирует монеты несколько странным образом.

Человек так ужасно побледнел, что кривой нос выделялся теперь на его лице как некая самостоятельная комическая деталь.

Он вдруг повернулся и вышел в соседнюю комнату, с силой захлопнув за собой дверь.